Сланцы. Ленинградская область.
Сланцы Ленинградской области – шахтерский город, эталон индустриальной эстетики. Больше 10 лет назад из-за процветающего «черного» маклерства город превратился в своеобразный анклав питерских маргиналов и бомжей. Чтобы увидеть, что происходит со Сланцами сейчас, журналисты поехали в эту экспедицию.
Пять часов утра субботы. Минус двадцать пять. Я стою перед машиной, в которую Лиза и Саша складывают вещи - мы выезжаем из Петербурга в Сланцы. Меня бьет озноб, ветер с Финского залива стрекает щеки, руки, я чувствую, как холод забирается под пуховик. Думаю о том, почему мы собрались в Сланцы именно сейчас, в крещенские морозы – в ближайшие дни потепления не обещают.
- Всегда мечтала на выходные в Сланцы поехать, - шутит Лиза, садясь за руль (она согласилась побыть нашим водителем в эти выходные). Мы улыбаемся. Ее ирония понятна многим петербуржцам: Сланцы – самый неоднозначный город Ленинградской области.
Дело в том, что в конце 90-х – начале 2000-х здесь очень дешево стоило жилье – этим пользовались «черные» риелторы, которые свозили сюда «неблагополучных» петербуржцев: кто-то из-за нужды соглашался переехать сам, кого-то доставляли в невменяемом состоянии с уже подписанным договором купли-продажи. Местные рассказывают о временах, когда к ним часто по утрам подходили незнакомцы на улице и спрашивали: «Где здесь ближайшая станция метро?»
Но это только “социальная” сторона города. Сланцы - шахтерский город, в 1934 году здесь была открыта первая шахта - им. Кирова, до войны и после открыты еще две - № 2 и № 3. Сейчас в шахте им. Кирова - гостиница, в двух других добыча уже не ведется, компания-владелец проходит процедуру банкротства.
Скорее всего, в ближайшее время шахты будут законсервированы, а это значит, что в России исчезнет одно из последних предприятий по добыче сланца. Но 70 лет хватило, чтобы вид этой местности полностью изменился: из-за заводов и цехов она стала индустриальной, из-за терриконов - холмистой, из-за километровых выработок сланца под землей - опустошенной. Сланцы - эталон индустриальной эстетики, и хотя строки “полуостров заводов, парадиз мастерских и аркадия фабрик” писались об одном из районов Петербурга, Сланцы, без сомнения, заслуживают их не меньше.
***
Полдень. Мы идем к террикону, расположенному в трех-четырех километрах от города и отделенным от него лесом.
На окраине стоят недостроенные кирпичные многоэтажки, рядом с ними - куча строительных плит,
запорошенных снегом.
Мы заходим в лес по накатанной дороге, вокруг – ни души.
Из-за мороза деревья вокруг словно окоченевшие, обледенелый кустарник вдоль дороги на вид такой хрупкий, что, кажется, дотронься до него, и он рассыплется прямо на глазах.
- Сейчас должна быть тропа, - говорит Саша.
Правда, вместо протоптанной дороги мы видим лишь следы одинокого лыжника, но все равно решаем свернуть в эту сторону. Ноги сразу до середины икры погружаются в снег. Идти становится тяжелее, зато мы начинаем согреваться. Через метров триста сворачиваем на то, что когда-то было дорогой - сейчас это просто снежная насыпь, в которой мы утопаем по колено. Идем все медленней, проходит минут десять, а дороге все не видно конца и края. Даже Саша не выдерживает: «Должна же она когда-то кончиться?!»
Закончилась. Но у не террикона, как мы планировали, а у железной дороги, за которой по правой стороне стоит завод. Увидев его, мы решаем выйти сначала к нему, а потом отправиться к террикону. Как это часто бывает в России, определить по внешним признакам работает завод или нет, сложно:
забор развален (это явно не следы вандализма, а времени и бесхозяйственности), в некоторых зданиях зияют дыры вместо окон, но при этом невдалеке из трубы валит дым. Саша забирается по лестнице на железную конструкцию прямо у дороги.
Я жду ее внизу. Смотря по сторонам, замечаю издалека идущего ко мне человека и сразу понимаю: «завод все-таки работающий».
Саша его не видит. В голове крутятся мысли: “убегать прямо сейчас будет выглядеть странно, оставлять Сашу одну тоже нельзя, если он нас задержит, можно будет попрощаться с несколькими часами времени и уже сделанными за сегодня фотографиями”. Он подходит раньше, чем у меня рождается решение.
- Что ты тут делаешь? - как-то сразу панибратски обращается он ко мне.
- Гуляю. Забора у вас здесь нет, объявлений о том, что вход запрещен, тоже, - отвечаю ему.
На Сашу не смотрю, но буквально спиной чувствую, как она, стоящая в трех метрах от нас, замерла на ступеньках. Охранник ее не видит. «Только не поднимай голову», - прошу я мысленно его.
- Ни х.я себе ты гулять куда пришла, - и обращение на «ты» при таких формах речи мне кажется уже вполне логичным, - Пойдем разбираться.
- Вы что, шутите? – уже не так уверенно спрашиваю я. – Я уже ухожу.
Молниеносно сворачиваю на железную дорогу. Поднимаю голову вверх и вижу, что Саша еще стоит – значит, охранник не ушел (понял, что не могла я гулять здесь одна). Теперь я мысленно прошу о том, чтобы у Саши не зазвонил телефон – тогда ситуация станет еще и комичной. Только не для нас - ведь придется долго и муторно объясняться, зачем мы сюда зашли.
Я стою на рельсах, обдумываю дальнейшие действия, пока пульс приближается к норме, как вдруг опять вижу этого охранника, выходящего на железную дорогу. Чтобы избежать еще одного неконструктивного диалога, резко сворачиваю к лесу. Хотя, «сворачиваю» - это мягко сказано – между лесом и железкой довольно глубокий овраг, поэтому я практически скатываюсь вниз, цепляясь за ветки. В этот момент у меня звонит телефон. Саша.
- Ну что, ты где? - спрашивает она таким спокойным тоном, как будто мы с ней возле озера на тропинке разминулись.
- Около леса, - говорю.
- Выходи на железную дорогу, - она кладет трубку.
Я в недоумении карабкаюсь по этому оврагу обратно. Выхожу на железку и вижу ее, охранника нет. Мы идем к террикону, который оказался левее точки, до которой мы дошли, и бурно обсуждаем произошедшее. Оказывается, что в тот момент, когда охранник вышел на железку, она спустилась и кинулась туда же, параллельно набирая мне. В этот момент он ее и увидел. Разговор у них был короткий: она объяснила, что мы шли к терриконнику и заблудились (что, в сущности, было правдой). И – о, чудо – он отстал.
Эмоции схлынули, когда мы уже почти дошли до террикона. Саша немного отстала, фотографируя индустриальные пейзажи, и я остановилась, чтобы ее дождаться. Кроме нее на расстоянии нескольких километров не было ни одного человека. Сквозь прозрачную тишину прорывался только бурлящий звук бьющего ключа в замершей речушке и глухой шелест крыльев пролетающей надо мной птицы. Мне кажется, стало еще холоднее. Небо было цвета насыщенной голубой акварельной краски.
- Главное, что здесь не должно быть никаких гор, только плоскость, - подходя, говорит мне Саша. – Я не понимаю, почему все для отдыха предпочитают берег Финского залива, а не это?
- Залив создан природой, также как и горы, а это искусственные насыпи, - возражаю я.
Мы проходим вдоль террикона, ища место, где можно поудобнее забраться. Наконец, находим удобный выступ, подтягиваемся на него, и забираемся.
Ближе к центру находим плавный подъем. Увидев на нем свежие следы – предположительно мужские – мы озадачены: что здесь делал человек? Сначала нам показалось, что он (путешественник, местный?) также, как и мы, взбирался на вершину, но, вглядевшись в нечеткие, как будто порванные отпечатки на снегу и следы падений, понимаем, что он бежал с горы – причем недавно. Поднимаемся по его тропе.
- Знаешь, у меня есть теория, - продолжает наш незаконченный разговор Саша, - что для людей из мегаполиса вот это и есть природа. В городах сейчас все больше людей, которые не общаются с ней - дача не в счет, конечно. Но ведь остается желание изучать мир вокруг себя, и тогда эти индустриальные объекты могут заменить людям, например, поездку в Карелию.
Мы доходим почти до пика и оборачиваемся: перед нами распластываются индустриальные Сланцы.
- Смотри, как они похожи на минареты, - показывает Саша на четыре стройных трубы завода, который стоит слева от нас. - Не хватает только вечерней молитвы.
Справа - лес, за которым уже находится Эстония. С вершины мы видим терриконник эстонской шахты: там сланец добывают до сих пор.
- Того домика не было, когда я сюда последний раз приезжала, - говорит Саша. Она показывает на строение, которое стоит от нас километрах в двух, недалеко от дороги, по которой мы должны возвращаться. Почему-то воображение сразу рисует романтический образ лесника, который поселился здесь недавно.
Мы проводим на терриконнике минут тридцать, если не считать времени на подъем. В общей сложности на улице мы уже больше четырех часов.
На небе кто-то все-таки смешивает голубой с черным, отчего оно становится светло-серым. Солнце заходит - мы решаем спускаться. Из-за крутого наклона идти получается с трудом, и мы несемся вниз по своим же следам.
- Я понимаю это мужика, - набегу оборачиваюсь я к Саше.
- Что? - переспрашивает она и тут же падает. Хохочем. Следы незнакомца внезапно прерываются и мы тоже останавливаемся, через метр - обрыв. Пока идем в обход, обсуждаем, куда делся это человек-загадка. Но скоро мысль у нас остается только одна - в гостиницу. Мы замерзли, поэтому стараемся идти как можно быстрее.
- Надо еще вспомнить, как возвращаться, - задумчиво произносит Саша. Я стараюсь посмотреть на нее испепеляющим взглядом, но в такой мороз это просто невозможно.
Минут двадцать мы идем до насыпей, за которыми стоит дом “лесника”. Подходя к нему, видим мужчину, который идет по дороге и собирает что-то в пакет. В какой-то момент он замечает нас, сразу же бросает мешок, и быстрым шагом идет в нашу сторону. Мы тоже идем к нему навстречу, проходим холм, и перед нами открывается площадка перед домом - квадрат примерно 200 на 200, утрамбованный мусором.
Видимо, это мусорный полигон, а “лесник” - охранник. Мне кажется, что второй за день идущий нам навстречу охранник, не сулит ничего хорошего. Так и выходит.
- Это закрытый объект, вам нельзя здесь находиться, - с ходу начинает он. Мы слегка ошарашены.
- Мы идем в город, а через ваш объект проходит дорога. Просто пройдем и все, - мы пытаемся его уговорить, ведь для нас это самый короткий способ добраться до гостиницы.
- Запрещено, здесь везде камеры. Я могу полицию вызвать, - использует он, видимо, последний аргумент, когда видит, что мы не двигаемся с места.
- Вызывайте, может, она нас до города довезет, - даже я не понимаю, шутит Саша или говорит об этом с надеждой.
- Выходите за территорию! - охранник юмора не понял и надежды в словах не услышал. Мы разворачиваемся, теперь нам надо полностью обойти этот квадрат по лесу и с другой стороны вернуться на дорогу, которая ведет в город. Но в лес мы не заходим, идем по кромке, уворачиваясь от заледеневших веток. По пути не разговариваем - уже просто хочется дойти до этой дороги. Главное развлечение - гадать, следами каких зверей испещрен снег под ногами.
Обогнули этот "закрытый" участок мы минут за десять. Уже подходя к дороге, я вновь увидела встречающего нас охранника. В голове мелькает мысль, что он может запретить нам пройти и здесь. У Саши, которая шла первой, видимо родилась такая же мысль, поэтому она специально пошла в обрез, оставив сторожа по левую руку. Когда мы его миновали и вышли на дорогу, я обернулась и как можно язвительней постаралась произнести "До свидания!"
- Будете знать на будущее, - невозмутимо ответил он.
Уже стемнело.
Мы шли и обсуждали день, как вдруг Саша поскользнулась и упала на колено. Я помогаю ей встать, а она мрачно шутит: "Столько шли по этому снегу, поднялись на террикон, потом дали круг по лесу, а я умудрилась удариться здесь?"
С ногой все оказалось в порядке. Утром воскресенья мы уже стучали в дверь домика сторожа Сосновки. Сейчас увидеть тех, кто переехал из Петербурга, можно в Сосновке и Выскатке. Выскатка - это деревня в Сланцевском районе, в которую часто переселяли маргиналов.
Но сейчас зима - на улице их не встретишь, поэтому мы поехали в Сосновку - это местное кладбище, где выделен специальный участок для захоронения безродных одиноких людей. Питерских на участке - большинство.
Сторож вызывается довести нас до участка. Сначала мы идем по обычной части кладбища - там, где на всех могилах стоят памятники, лежат венки и искусственные цветы, поэтому тем острее чувствуем контраст, когда доходим до спецучастка.
Некрашеные деревянные кресты стоят под шапками снега - ни фамилии, ни имени похороненного не указано - только номер: люди умирали без близких, скорее всего, в отчаянном положении.
Иногда среди обезличенных цифр на крестах вдруг мелькает фамилия - значит, что пусть и поздно, но человека нашли родные. Пик смертей безродных, по словам местных старожил, пришелся на 1999-2000 год - тогда здесь захоранивали по 20 человек в месяц, сейчас столько хоронят в год.
Оказывается, сотни крестов перед нами - это только старый участок захоронений, есть еще и новый. Сторож работает недавно, поэтому звонит начальнику, чтобы уточнить, как туда дойти.
- Это дальше Нины? - спрашивает он у собеседника. - А, хорошо, понял.
- А кто это - Нина? - интересуюсь я.
- Жена, - отвечает он и мне становится стыдно за любопытство.
Точных данных о том, сколько человек вообще лежит на этом кладбище, нет, но известно, что их больше, чем сейчас живет в Сланцах.
Жителей в городе около 35 тысяч человек. Фактически город разделен на центральный район и район Лучки. В Лучках есть несколько «достопримечательностей» - например, магазин, на котором вылеплена голова быка (у него по вечерам собираются - прошу прощения за повтор - "быки") и большой заброшенный кинотеатр "Труд", в который мы и направляемся после кладбища.
Я заглядываю в газетный ларек в Лучках.
- Как нам до кинотеатра вашего добраться?
Продавец недоуменно смотрит на меня.
- Поворачиваете направо, а потом прямо, - отвечает через несколько секунд.
- Давно он заброшен?
- Да. У нас там и мертвецов находили и людей убивали, - предостерегла напоследок она.
Непонятно, правда это или слухи, но местные действительно подтверждают, что мимо этого кинотеатра даже страшно ходить. Мы идем вовнутрь.
Любое заброшенное здание, несмотря на свое состояние, всегда оставляет детали прошлого - как подсказки для того, кто с ним никогда не был знаком.
Кинотеатр не оказался исключением: несмотря на кашу из мусора под ногами (а чего там только не было - окурки, стекло, страницы книг, банки, рваная одежда), на полу все равно проглядывалась звезда, когда-то выложенная строителями; несмотря на выдранные с корнем кресла и отсутствие экрана (только ниша), глаз натыкается на обломок спинки с номером 17 (наверняка кто-то много лет назад искал это место в темноте); несмотря на выбитые двери и окна, свисающую кусками облупленную краску, лестницу без перил, все еще можно представить пионеров, приходящих сюда на сеансы. Мы прошли почти все комнаты - в кинотеатре никого не оказалось, только ветер - гулял из одной дыры в другую, занося сюда снег.
- На меня здесь все так смотрели из-за того, что я рядом с кинотеатром припарковалась, - смеется Лиза, когда мы садимся в машину. Впереди наша последняя точка - террикон третьей шахты. Мы долго плутаем, пока, наконец, одинокий старик на остановке не показывает нам направление. Скорее всего, бывший шахтер.
Небольшая речушка рядом с террикоником переносит нас в русские сказки о зиме: над водой нависают заиндевевшие ветки деревьев, образуя искусный узор. Но уже за поворотом, когда перед нами предстают заброшенные здания шахты, это ощущение исчезает.
Цеха, которые, наверное, работали еще лет 20 назад, теперь стали умирающим объектами: дыры вместо окон, провалившаяся крыша...
Лучший вид (как бы цинично это не звучало) на брошенную “империю” открывается с террикона. Этот террикон - возвышенная метров на 50 равнина: поднявшись, ты как будто оказываешься на другой планете.
Планете, на которой представлена вся палитра от белого до черного цвета: белый снег, в котором мы застреваем выше колена, черные маленькие елочки, которые мы видим по дороге, грязно-серые облака, которые сгущаются над нами.
- Ален, иди сюда! - слышу Сашин крик. Я подхожу и оказываюсь прямо у края крутого обрыва.
Он похож на русло горной реки, которая, извиваясь, уходит вниз между склонами. Склоны террикона неровные, как будто испещрены огромными морщинами. Внизу, у подножия этой горы (а по-другому уже не ощущается) видны поля, покрытые снегом и наступающий на них черный лес.
Мы проходим гору по всей длине, останавливаемся возле ее края - внизу глухой стеной стоит безмолвный зимний лес. Думаю сказать Саше о том, что это, действительно, и есть природа, но говорить здесь совсем не хочется - как будто принимаешь чьи-то негласные правила игры. Ощущения, как будто ты замер на краю земли.
...Мы спускаемся, уже смеркается. Отъезжаем, горы остаются позади, впереди - Петербург.
Мегаполис без традиционной природы.
Автор текста: Елена Барковская
фото: Александра Кампински